September 11th, 2003

молочная бомба

Утром молочная бомба взорвалась над городом, и белый как анальгин покров снега накрыл улицы и крыши домов. Все мы вышли на балконы и пороги, и все мы застыли в оцепенении, глядя на белый без единого пятнышка город. Кто-то держал в руке молоток, кто-то - ребенка; молочная бомба застала каждого за его мелким ничего для окружающего мира не значащим делом, словно фотографической вспышкой выхватив каждого горожанина из его ежедневного дня. Я оказался в этой мгновенной мегагрупповой фотографии с молочно-белой фарфоровой чашкой в руке, из которой только что допил кофе, отметивший донышко чашки грязно-коричневым кольцом. Люди, ошарашенные внезапной тотальной белизной городского утра, уже около пятнадцати минут стояли без движения, не решаясь ступить на улицу, поставить свой грязный след на идеально белую простыню - ни один из клерков, спешивших на работу, не решался сделать шаг с того места, где был захвачен снегом - будь то крыльцо дома или диск канализационного люка, даже бездомные коты не смели нарушить гладь снежного ковра, в один миг расстелившегося там, где только что были тротуары и бульвары, а также городские тропки, сглаживавшие прямые углы тротуаров и бульваров. И когда сдали мои нервы, и я высунул руку в морозное окно и выдавил словно гранат оказавшуюся сахарно хрупкой чашку, поставив восемь крупных капель на еще секунду назад белую поверхность снега, клерки пошли на работу, детей повели в детские сады и школы, проститутки открыли дверцы не выспавшихся автомобилей и усталыми каблуками ступили из них, несколько самоубийц вышли из окон - день начался.

(no subject)

Улан-Батор обрушился на меня во всей своей красе и мощи. Это был Нью-Йорк, помноженный на Лондон, Амстердам и Токио, и в то же время город, не похожий ни на один из этих городов. «Приехали, — сказал водитель Родена. — Вы ведь здесь живете, правильно?»

Я высунулся в окно, чтобы понять, что, собственно, он имеет в виду.

— Это не Улан-Батор? — спрашиваю я.

— Это Печерск